СЕГОДНЯШНИЙ ДЕНЬ БЫЛ НЕОБЫЧНЫЙ, СЕГОДНЯ МОЛОДЫЕ КАЗАКИ ОТПРАВЛЯЛИСЬ В ПОЛК НА КАВКАЗ... Часть 2

СЕГОДНЯШНИЙ ДЕНЬ БЫЛ НЕОБЫЧНЫЙ, СЕГОДНЯ МОЛОДЫЕ КАЗАКИ ОТПРАВЛЯЛИСЬ В ПОЛК НА КАВКАЗ... Часть 2

Между тем солнце все ниже и ниже опускалось к горизонту... Старики, сидя на кургане, предавались, под впечатлением обстановки и выпитого вина, увлекательным воспоминаниям своей молодости и службы. Рассказы, шутки лились вместе с вином.
Старики казались беззаботными и спокойными, точно они пировали на свадьбе или на именинах. Но вот раскрасневшийся, с посоловелыми глазами, атаман поднялся со своего места и заявил: «Пора служивым и в путь-дорогу отправляться!» «Да, пора, пора, - подтвердили старики, - чего томить-то добрых молодцев! Долгие проводы - лишние слезы, зовите их сюда... простимся и расстанемся».

Подгулявшие служивые один за другим взошли на вершину кургана. «А давайте, братцы, всем миром сыграем в последний раз свою «старинную» песню, которую всегда пред походом и отцы наши, и деды наши, и мы играли», - предложил стоявший в середине между всеми белобородый и беловолосый старик, самый старейший изо всех находившихся на проводах.
«Дедушка, Козьма Дементьевич, да заведи ты, вспомни старые годы, какой соловей ты был!» - сказал кто-то из толпы. Другие поддержали.
«Заведи, дедушка, заведи!» - послышалось со всех сторон.
Старик горько усмехнулся.
«Аль молодых нет?!»
«Есть, да мы хотим, чтобы ты...».
Старик, глядя пред собою в землю, помолчал, как бы проверяя свои силы. Толпа ждала. «Только давно я не певал, стар стал, угожу ли, не знаю», - наконец, проговорил он. «Угодишь, угодишь!»

Старик... опершись обеими руками на костыль, выпрямил свой высокий погнувшийся стан и, казалось, на целую голову мгновенно вырос над толпой. Полуоткрытые глаза его блеснули воодушевлением, и он старчески-дребезжащим, но еще звучным грудным голосом запел:
«Простите, отец, мать родные,
Меня - сына своего,
Считайте дни вы остальные,
Часы гулянья моего.
Теперь меня неволит служба»...

Этот надтреснутый, хватающий за душу, голос, мастерски исполняющий народный напев, это юношеское увлечение стоящего одною ногой в гробу старца, словно электрическим током ударили по напряженным нервам толпы. Все, и находившиеся на кургане, и столпившиеся на всем пространстве степи вокруг кургана, подхватили эту песню. Тысячи мужских, женских и детских голосов смешались, и далеко над степью и высоко к облакам прощальным гимном понеслись могучие звуки, потрясающие томленьем и скорбью. Потом все стихло... и опять дрожащий волнением, еще более тихий и слабый, старческий голос стонал в песне, а толпа, затаив дыхание, внимала:
«Сажусь я на коня гнедого,
Слезами грудь я оболью...
Бог знает, когда возвращуся
Опять на родину свою»...

Песня окончилась; головы обнажились; из круга выдвинулся священник, и медленно, внятно читая молитву, преклонил колени, а за ним и вся толпа и, глядя на золотившиеся под лучами вечернего солнца кресты родной церкви, горячо помолились о спасении отходящих на брань... Наступила минута последнего прощанья, и поле огласилось несдерживаемыми больше, рвущими грудь воплями баб и плачем детей; на суровых лицах мужчин повисли крупные слезы... Прощай все дорогое, близкое сердцу: жена, мать, отец, дети!.. И надолго ли? Быть может навсегда, прощай, батюшка тихий Дон, с твоими зелеными лугами, прощай, степь-матушка, с твоей необъятною, благоуханною ширью, прощай, приволье станичного и хуторского житья, и все, все!..»

Вдруг над толпою пронесся, властный могучий голос: «Садись!» Конец мирной жизни! С этим словом для молодых казаков служба вступила в свои права. Это скомандовал Иван Исаев, старший урядник, которому поручено было довести товарищей до сборного пункта полка. Точно подброшенные неземной силой служивые вскочили на лошадей; материнские руки в безумном исступлении вцепились в поводья.
Но, пора! Сыны их уже не свободные люди! Матерей едва оттащили... Казаки поправили кивера, гикнули и понеслись по степи, как легкокрылые птицы, только пыль поднималась за ними; смело и ловко доставали они по пути брошенные кивера, соскакивали на землю и в мгновение ока влетали обратно в седло. Провожавшие с гордостью и восторгом любовались на своих удаляющихся «соколов», махали им шапками и платками, а непрошеные, непокорные слезы, слезы гордости и печали, текли по дрожащим щекам. Те тоже махали киверами...

Долго недвижно стояла толпа, а степь по мере удаления закрывала служивых. Вон видны еще плечи и головы, потом верхушки киверов, наконец, только колыхающиеся и неясно блещущие острия пик, но провожавшие и не думали расходиться: они все напряженнее и напряженнее смотрели вдаль... Дорога, которою ехали служивые, пролегала по подъему дальнего высокого гребня, и скоро стройная гарцующая группа выделилась на бугре. Лучи вечернего солнца сверкали на концах пик и оружия. Молодые казаки, очевидно, осадили лошадей, чтобы еще раз - многим в последний - окинуть взором оставленную родную станицу и все дорогое, милое... Глухо донеслись до толпы пистолетные выстрелы - то служивые подавали о себе последнюю весть. Им отвечали салютом из нескольких ружей, и фигуры всадников стали тонуть вдали по ту сторону гребня.

«Пошли наши казаченьки,
Чуть шапочки видно»...
Запел было кто-то в толпе, но певца не поддержали, и песня оборвалась. «Теперь уже все! скрылись наши ясные соколики, не увидим их больше!.. Отлетели, горемычные, в чужую дальнюю сторонушку!..» - сказала в толпе женщина и глухо зарыдала. Это было искоркой, взорвавшей в последний раз новые, неудержимые женские рыдания. Мужчины, как могли, утешали баб и детей. Наконец, кое-как успокоившись, все взволнованные, почти безмолвные, с тоскливыми думами в понуренных головах, повернулись и направились обратно в станицу. И тут только на обратной дороге оказалось, что подпивших на проводах было довольно много. Особенно главари станицы. Атаман, красный, как бурак, соблюдая свое достоинство перед подчиненной станицей, на ходу слишком осторожно и высоко поднимал свои ноги и неожиданно быстро опускал их, точно давил мышей; писарь, длинный и худой, выписывал по траве заплетающимися ногами замысловатые фигуры.

В последний раз с вершины гребня молодые казаки оглянулась на станицу. Толпа неподвижно темнела на том месте, на котором они ее оставили. Красноватым, неровным светом блестел крест колокольни, виднелись купола церкви и часть станичных построек... из-за одного изгиба холма, усеянного виноградниками, блестел серебряной полосой Дон, а за ним расстилался, сливаясь с дальним лесом, широкий луг... Казаки еще раз безмолвно и задумчиво окинули взглядом «свои места», сняли кивера, перекрестились и с тяжелым вздохом тихо перевалили за вершину гребня...

Источник: И. Родионов Казачьи очерки // Русское обозрение, № 4. 1894

Родионов Иван Александрович (1866-1943) родился в станице Мариинской Области Войска Донского. В 1894 году в журнале «Русское обозрение» были опубликованы его «Казачьи очерки», повествующие о службе донских казаков на Кавказе, о боевых действиях против горцев под началом генерала Якова Петровича Бакланова.