Рекламный баннер 990x90px header-top
Рекламный баннер 990x90px header-bottom
ОЙ БОБРЕ-БОБРЕ! ХОВАЙСЯ ДОБРЕ! Я ТЕБЕ МАЮ СОБАКАМИ ПИЙМАТИ...
ОЙ БОБРЕ-БОБРЕ! ХОВАЙСЯ ДОБРЕ! Я ТЕБЕ МАЮ СОБАКАМИ ПИЙМАТИ...
По достижении мною школьного возраста, отдали меня в станичную школу. В нее уже ходили наши друзья-«попёнки», сыновья священника нашей станичной церкви «попа» Чаленко. Они были немного старше меня. В школу ходил я несколько лет, хотя не стало там наших друзей-«попёнков» - они уехали в Екатеринодар, в Духовное училище.
Я жалел их, но одновременно им завидовал. Что это была за станичная школа, можно судить по тому, что проучившись в ней 2-3 года, при поступлении в Ейскую гимназию в 1870 году, уже 11-летним балбесом, я не смог поступить в «приготовительный» класс по своим познаниям, а только в «подготовительный» (в то время был такой класс, в котором подготовляли «грамотеев»» для приготовительного).
Учителем в станичной школе был тогда отставной унтер-офицер. За время пребывания моего в школе, я помню, у меня сменилось трое таких учителей. Школа помещалась в обыкновенной станичной хате, состоящей из сеней и одной комнаты. В школу мы уходили в 8-9 часов утра, а возвращались домой в 4-5 часов вечера. На завтрак дохой не приходили, хотя было и недалеко, а брали с собой кусок хлеба, чтобы позавтракать в школе...
За годы хождения в школу, я так плохо читал, что не смог, как сказал выше, поступить в приготовительный класс гимназии. Не лучше было и с писанием, а во время перемены, тянувшейся часа два-три, а то и дольше, зимой мы резвились на льду, школа была недалеко от речки, а в теплое время купались в ней. В другое время играли в разные игры, особенно часто играли «в бобра». Игра эта состояла в том, что один из нас, обыкновенно хороший бегун («швидкий»), изображал «бобра», а остальные «собак». «Бобер» прятался и убегал, от преследовавших его «собак», а «собаки» должны его найти и поймать.
Начиналась игра хоровой песенкой: Ой бобре-бобре! Ховайся добре! Я тебе маю (могу) Собаками пиймати... «Бобр» убегал и прятался. «Собаки» сначала не смотрели куда, а потом искали и ловили его. «Бобр» прятался в бурьянах и садках, в чужих огородах, бегал по всей станице и за станицей, а «собаки» за ним. Эта ловля продолжалась несколько часов. Бывало, учитель придет задавать нам «чистописание», а в школе 3-4 человека, остальные ловят «бобра». Так я проходил «курс наук» в станичной школе...
Последний год моего пребывания в станице перед отъездом на учебу в гимназию, был для нашей семьи несчастливым. В ту зиму в Динской свирепствовала эпидемия дифтерита. - Здорово диты мруть! - говорили станичники. Мы бегали в церковь смотреть на маленьких покойников. Между прочим, умер один из наших школьников, и я бегал в его дом посмотреть на умершего товарища. Я до сих пор помню его фамилию: Низкопоклонный. В то время понятия не имели о заразительности дифтерита, никаких мер предосторожности не принималось, хоронили в открытых гробах и закрывали их только при опускании в ямы. Мертвых детей сопровождали при похоронах толпы детей здоровых...
Заболела в нашей семье сестра Надя, которая и умерла. Это было в начале марта. Помню это потому, что в день похорон было во дворе много людей, а мы - мальчишки пошли в сад «покурить» и прятались за кустами крыжовника, который начал уже распускаться, на ветках были заметны маленькие листки. Вскоре после похорон Нади заболел и я, а за мной старшая сестра Настя. У меня была тяжелая ферма дифтерита и я был, одно время, в бреду, так как едва все помню. Как во сне помню, что приезжал из Екатеринодара доктор и осматривал нас. Сестра поправилась скорее, а у меня болезнь осложнилась воспалением левой околоушной железы и образованием в ней нарыва. Уже было совсем тепло, в конце апреля или в мае, когда, помню, сидел в «хатыни» и пил чай - вдруг нарыв прорвался, потекло много гноя и я сразу почувствовал себя легче. С тех пор, я стал быстро поправляться и скоро совсем выздоровел.
Во второй половине лета, помню сидели мы - мать, сестра и я и кто-то из хлопцев, вечером, возле колодца. Приходит из станичного правления казак и приносит извещение о смерти нашего отца. Умер он, есаул Мефодий Лукич Мащенко в Александропольском госпитале. Мать, помню, заплакала, но особенно не убивалась, мы же только присмирели... В непродолжительное после этого время, пришло из Екатеринодара сообщение войскового начальства, чтобы меня, к началу учебного года, доставили в Ейск, в гимназию. Вследствие смерти отца, меня, как сироту, передвинули в кандидатском списке вперед, почему распоряжение о принятии меня в войсковую гимназию пришло с запозданием, а не как обычно, весной...
Источник: Кубань шестидесятых годов XIX века. Воспоминания доктора Мащенко, казака станицы Динской. Часть 7 // Кубанский исторический и литературный сборник (издавался атаманом В. Науменко в США). №19 за 1961 год.
По достижении мною школьного возраста, отдали меня в станичную школу. В нее уже ходили наши друзья-«попёнки», сыновья священника нашей станичной церкви «попа» Чаленко. Они были немного старше меня. В школу ходил я несколько лет, хотя не стало там наших друзей-«попёнков» - они уехали в Екатеринодар, в Духовное училище.
Я жалел их, но одновременно им завидовал. Что это была за станичная школа, можно судить по тому, что проучившись в ней 2-3 года, при поступлении в Ейскую гимназию в 1870 году, уже 11-летним балбесом, я не смог поступить в «приготовительный» класс по своим познаниям, а только в «подготовительный» (в то время был такой класс, в котором подготовляли «грамотеев»» для приготовительного).
Учителем в станичной школе был тогда отставной унтер-офицер. За время пребывания моего в школе, я помню, у меня сменилось трое таких учителей. Школа помещалась в обыкновенной станичной хате, состоящей из сеней и одной комнаты. В школу мы уходили в 8-9 часов утра, а возвращались домой в 4-5 часов вечера. На завтрак дохой не приходили, хотя было и недалеко, а брали с собой кусок хлеба, чтобы позавтракать в школе...
За годы хождения в школу, я так плохо читал, что не смог, как сказал выше, поступить в приготовительный класс гимназии. Не лучше было и с писанием, а во время перемены, тянувшейся часа два-три, а то и дольше, зимой мы резвились на льду, школа была недалеко от речки, а в теплое время купались в ней. В другое время играли в разные игры, особенно часто играли «в бобра». Игра эта состояла в том, что один из нас, обыкновенно хороший бегун («швидкий»), изображал «бобра», а остальные «собак». «Бобер» прятался и убегал, от преследовавших его «собак», а «собаки» должны его найти и поймать.
Начиналась игра хоровой песенкой: Ой бобре-бобре! Ховайся добре! Я тебе маю (могу) Собаками пиймати... «Бобр» убегал и прятался. «Собаки» сначала не смотрели куда, а потом искали и ловили его. «Бобр» прятался в бурьянах и садках, в чужих огородах, бегал по всей станице и за станицей, а «собаки» за ним. Эта ловля продолжалась несколько часов. Бывало, учитель придет задавать нам «чистописание», а в школе 3-4 человека, остальные ловят «бобра». Так я проходил «курс наук» в станичной школе...
Последний год моего пребывания в станице перед отъездом на учебу в гимназию, был для нашей семьи несчастливым. В ту зиму в Динской свирепствовала эпидемия дифтерита. - Здорово диты мруть! - говорили станичники. Мы бегали в церковь смотреть на маленьких покойников. Между прочим, умер один из наших школьников, и я бегал в его дом посмотреть на умершего товарища. Я до сих пор помню его фамилию: Низкопоклонный. В то время понятия не имели о заразительности дифтерита, никаких мер предосторожности не принималось, хоронили в открытых гробах и закрывали их только при опускании в ямы. Мертвых детей сопровождали при похоронах толпы детей здоровых...
Заболела в нашей семье сестра Надя, которая и умерла. Это было в начале марта. Помню это потому, что в день похорон было во дворе много людей, а мы - мальчишки пошли в сад «покурить» и прятались за кустами крыжовника, который начал уже распускаться, на ветках были заметны маленькие листки. Вскоре после похорон Нади заболел и я, а за мной старшая сестра Настя. У меня была тяжелая ферма дифтерита и я был, одно время, в бреду, так как едва все помню. Как во сне помню, что приезжал из Екатеринодара доктор и осматривал нас. Сестра поправилась скорее, а у меня болезнь осложнилась воспалением левой околоушной железы и образованием в ней нарыва. Уже было совсем тепло, в конце апреля или в мае, когда, помню, сидел в «хатыни» и пил чай - вдруг нарыв прорвался, потекло много гноя и я сразу почувствовал себя легче. С тех пор, я стал быстро поправляться и скоро совсем выздоровел.
Во второй половине лета, помню сидели мы - мать, сестра и я и кто-то из хлопцев, вечером, возле колодца. Приходит из станичного правления казак и приносит извещение о смерти нашего отца. Умер он, есаул Мефодий Лукич Мащенко в Александропольском госпитале. Мать, помню, заплакала, но особенно не убивалась, мы же только присмирели... В непродолжительное после этого время, пришло из Екатеринодара сообщение войскового начальства, чтобы меня, к началу учебного года, доставили в Ейск, в гимназию. Вследствие смерти отца, меня, как сироту, передвинули в кандидатском списке вперед, почему распоряжение о принятии меня в войсковую гимназию пришло с запозданием, а не как обычно, весной...
Источник: Кубань шестидесятых годов XIX века. Воспоминания доктора Мащенко, казака станицы Динской. Часть 7 // Кубанский исторический и литературный сборник (издавался атаманом В. Науменко в США). №19 за 1961 год.
17:20 18.10.2021 16+
Выбор редакции