А ОСЬ, ТАК ВОТ МЫ, ЯК ПСЫ, НОЧЬЮ, МИМО ЧЕРКЕСОВ СКАКАЛИ! ПРИ ЭТОМ ПРОКОФИЙ ДАНИЛЫЧ ВСТАЛ НА ЧЕТВЕРЕНЬКИ И,...

ПОДНЯВШИ КВЕРХУ ПРАВУЮ НОГУ, ПОНЕССЯ НА ОДНОЙ НОГЕ И ДВУХ РУКАХ ВОКРУГ ХАТЫ...

В Варениковской станице мы остановились у отставного пластуна Прокофия Даниловича Колюжного. Войдя в его чистую хату, мы были встречены хозяйкой Максимовной и ее дочерью.
Обе они были одеты по-городскому, «соблюдали, значит, нацию на новый штиль» - как выразился мой товарищ Степан Семенович. - «А почем за постой?» - поспешил осведомиться мой верный личарда. - «А что дадите», отвечала Максимовна и пошла поднимать самого Колюжного...

Когда Максимовна, наконец, добудилась Колюжного, он собственнолично появился на пороге и вступил в нашу беседу. Колюжный представлял собою тип истого черноморца: коротко стриженная голова его была, как обыкновенно, нечесана; подровненная борода тоже не совсем в порядке; одет он был в ситцевый, с разноцветными заплатами, бешмет и широкие, все перепачканные дегтем и салом, холщовые шаровары; на ногах были сыромятные из кабаньей кожи чевяки-«пасталы», по-здешнему; лет ему на вид было под 50; добродушное лицо и флегматические, кроткие, голубые глаза смотрели чрезвычайно симпатично.

- Будьте здоровы, господа, - заговорил он полу-русским, полу-малоросийским наречием, протягивая при этом без церемонии свою, если выразиться поделикатнее, не совсем чистую руку. - Здравствуйте, Прокофий Данилыч. - Сидайте, просим покорно. Уселись. Воцарилось глубокое молчание. Колюжный смотрел в какое-то воображаемое перед собой пространство, я тоже не начинал разговора, выжидая, что будет.

Максимовна принесла самовар. - Хотите чаю, Прокофий Данилыч? Колюжный сделал слегка бровями утвердительный знак. - Может быть, с коньяком выпьете? - Коняк. А то що за коняк? Що се таке? - Да почти то же, что ром. - Ром? Добре! Эге! Выпивши внимательно и с расстановками стакан, Колюжный только молча расправил усы. - Еще хотите? Колюжный опять сделал утвердительный знак. После второго стакана он крякнул и проговорил: «Коняк - добра горилка!». После третьего он обратился ко мне с вопросом: - Чи здалече, господа, идете? - Из Москвы, Прокофий Данилыч. - З Москвы? Добре! Добре! Эге! Чи торгуете чем, а бо що? - Нет, просто хотим ваш Кавказ посмотреть, да и поохотиться, кстати, где будет можно. - Добре! Добре! Эге!

Выпив стаканчик-другой, Колюжный, наконец, совсем развязался и, прежде всего, начал жаловаться на то, что теперь дичи совсем не стало; плавни все высушили и везде стало людно и тесно; земли все панам роздали, а они запрещают на своих землях бить коз и оленей; только и охотиться, что на кабанов да фазанов, да и то еще не время: фазан в камышах, а кабана и подсидеть даже нельзя - комар заест.

- Кабан - хитрая шельма, он по слуху, где комар гудит, тебя узнает. Вот, к Михайлову дню приезжайте и охотьтесь, сколько хотите, только пороху привозите побольше. - Боже-ж мий, Боже! - пригорюнился Прокофий Данилыч - какое время настало: пороху на Линии достать негде! И как это мы жить только будем? И зачем это войну кончили? Треба же ведь держать солдат и казаков! Воевали бы себе без конца, да воевали! Земли были тогда не мерные, а теперь що? Дали всего по 30-ти десятин, да и то здесь все кустарник. Боже-ж мий! Боже-ж мий, як тогда весело было! Черкесы, бывало, у нас, - а мы у них воруем да отбиваем! О, то добро было время! Одного убитого, бывало, они за 2 пары волов выкупали! А теперь що? Теперь ничего-то нема! Хлиба нема! Сина нема! Був, вон, столбец сина у ворот, да и тот злопала якая-то шельма, и столбца уж нема! За сим, Прокофий Данилыч поник головой на руку и, предавшись грустным размышлениям о своей горькой участи, вдруг затянул: «Казала Солоха - приди! Казала небога - приди!» а потом опять предался размышлениям.

Я начал расспрашивать его о пластунской команде. Сначала он, вместо всякого ответа, только грустно покачивал головой, а потом вдруг встал и направился к моему ружью, стоявшему в углу. Но тут произошла такая сцена, которую я решаюсь передать единственно в надежде, что благосклонный читатель снизойдет на мою просьбу - быть снисходительным и не потерять должного уважения к нашему пластуну.

Едва только Колюжный дотронулся до ружья, как Дружок, лежавший спокойно все время, навострил уши. - Пластуньска команда! - выкрикнул Колюжный, становясь на одно колено и щелкнув курком. - Ось, бачите! Чекайте трохи! Дружок при этом тихонько тоже поднялся с места и вытянулся сзади него, подняв переднюю ногу и впившись главами в предполагаемого врага. - Ось, так вот, мы в залоге (засаде) сидели! А так заряжали! - продолжал Колюжный, кинувшись животом на пол и представляя, что заряжает ружье. Дружок переменил ногу и завилял потихоньку хвостом.

- А ось, так вот мы, як змии, по земле ползали! - и Колюжный пополз по полу; Дружок шаг за шагом подвигался за ним. - А ось, так вот мы, як псы, ночью, мимо черкесов скакали! При этом Прокофий Данилыч встал на четвереньки и, поднявши кверху правую ногу, понесся на одной ноге и двух руках вокруг хаты. Дружок тоже поскакал сзади.

- Ногу-то, ногу-то зачем ты поднял? – проговорил Степан Семеныч, помирая от смеха. - А вже-ж не нога - се хвист! Чи ты не бачишь? - отвечал Колюжный, продолжая скаканье. Сделав два круга, он, наконец, остановился, опустил «хвист», и - о ужас! дверь была настежь отворена и в темных сенях - полуосвещенная нашей лампой - стояла грозная фигура Максимовны! Дружок, увидев, наконец, давно ожидаемого врага, кинулся на нее с неистовым лаем; что было дальше - не помню. Я упал головой на стол и боялся, что грудь моя разорвется от смеха. Подняв голову, я увидел, что Степан Семеныч держал за ошейник Дружка, а Максимовна выпроваживала Колюжного, ублажавшего ее жалобными словами: «Чекай! Чекай! Жинка! Максимовна!» Но Максимовна отвечала с гневом: «Ступай, говорят тебе, хохол Максимыч!» и, выпроводив своего супруга в сени, с шумом захлопнула дверь...

Источник: М. Н. Владыкин «Путеводитель и собеседник в путешествии по Кавказу». Часть 2. (Москва, 1874) #Казаки